Эпоха машин на море (1830–1866)

Хотя успех брандеров Миаолиса оказался самым эффектным техническим новшеством периода греческой революции, его влияние на эволюцию морской войны было нулевым. Все значение этого конфликта заключалось в том, что совпали два других события: бой у Наварина (последний бой парусных флотов) и появление парохода «Картериа» (первого парохода, участвовавшего в настоящем бою). Этот колесный пароходик водоизмещением 400 тонн был вооружен 8 — 64-фн пушками. Он обязан своим существованием и своей славой капитану Фрэнку Эбни Гастингсу, английскому филэллину и бывшему офицеру Королевского Флота, который 11-летним гардемарином участвовал в Трафальгарском сражении. По рекомендации Гастингса Греческий Революционный Комитет в Лондоне заказал этот пароход, и под его командованием корабль с сентября 1826 по май 1828 года отличился в боях с турками на суше и на море. Но практически все операции парохода закончились после того как Гастингс был смертельно ранен в бою против вражеских береговых батарей. Но к этому времени «Картериа» успел продемонстрировать потенциал паровой машины, самого первого из нововведений Эпохи Машин — бомбические орудия, броня, железные корабли, — которые в течение менее чем 30 лет полностью изменили все военные флоты мира.
«Картериа» не был первым паровым военным кораблем специальной постройки. Эта честь принадлежит 24-пушечной плавучей батарее, спроектированной во время Англо-американской войны 1812 года блестящим американским инженером Робертом Фултоном для защиты гавани Нью-Йорка от английских атак. Фултон назвал свою батарею «Демологос» (Глас народа). Конструктор умер до завершения постройки, и тогда корабль был переименован в его честь. В отличие от «Картерии», «Фултон» никогда не воевал. Война закончилась раньше, чем он был достроен, но в любом случае англичане отказались от атаки Нью-Йорка. Один из матросов завершил недолгую службу корабля в июне 1829 года, когда принес горящую свечу в пороховой погреб, чтобы разыскать картуз для выстрела вечерней пушки.

epoha_mashin_na_more
Тем временем 2 бывших гражданских корабля — паром с реки Гудзон и крошечный буксир — вступили в бой следом за «Картерией». Бывший паром «Энтерпрайз» превратился в корабль флота США «Си Галл» и дебютировал в феврале 1824 года захватом торговой шхуны. Он активно участвовал в уничтожении пиратов Вест-Индии. Через несколько месяцев буксир стал ЕВ кораблем «Диана» и во время Первой бирманской войны участвовал в подавлении мятежей туземцев на берегах реки Иравади. Появление этих кораблей совсем не означало вспышки интереса военных моряков к пароходам. Оба были приобретены по личной инициативе офицеров — коммодора Дэвида Портера и капитана Фредерика Марриэта соответственно. Они угадали огромную ценность таких мелкосидящих кораблей, способных самостоятельно маневрировать, в совершенно конкретных кампаниях. Карьера этих небольших пароходиков завершилась с окончанием боевых действий. В следующем десятилетии Королевский Флот приобрел несколько вспомогательных пароходов — буксиров, драг и тому подобных, даже вооружив некоторые из них. Французский флот в 1829 году спустил на воду авизо «Сфинкс», но пока еще не появился ни один крупный военный корабль с паровой машиной.
А между тем прошло уже 29 лет с того момента, как Уильям Саймингтон построил первый пароход, имевший практическое применение — колесный буксир «Шарлотта Дандас». По всему миру уже работали буквально тысячи гражданских пароходов, и отсутствие интереса военных флотов к паровым машинам приписывали обычному консерватизму моряков. В этом практически никто не сомневался. Когда всю жизнь служишь на корабле, который могут утопить, как-то невольно отдаешь предпочтение проверенным вещам.
Впрочем, военные моряки имели вполне законные причины, тактические и технологические, не спешить с использованием паровых машин. Тактически потому, что океанские пароходы имели огромные бортовые колеса, занимавшие треть длины корпуса, настолько же сокращая размеры бортовой батареи. Кроме того, эти колеса являлись прекрасной мишенью для вражеских ядер. Технологически потому, что паровые машины бил несовершенны и имели привычку ломаться слишком часто. Вдобавок ни один корабль не мог взять с собой угля больше, чем на несколько дней хода под парами. Во время долгих переходов корабли по-прежнему полагались на паруса. Фултон попытался решить тактическую проблему, сконструировав «Демологос». Он использовал одно широкое гребное колесо, расположенное в центре корпуса в диаметральной плоскости. Но такое решение, вполне пригодное для плавучей батареи, нельзя было использовать на океанских кораблях.
Но время шло, и постепенно повышалась надежность паровых машин, улучшались их характеристики. Это устранило технологические трудности, мешавшие их применению на военных кораблях. Британский и французский флоты в начале 1830-х годов построили несколько паровых шлюпов, самых малых военных кораблей, вооруженных 2–6 пушками. В конце этого десятилетия англичане, французы и американцы перешли к строительству паровых фрегатов. Эти корабли были гораздо крупнее и принесли гораздо больше пользы. Например, американский фрегат «Миссисипи» (3250 тонн), спущенный в 1842 году, являлся флагманским кораблем коммодора Перри во время Мексиканской войны. На нем Перри открыл двери в Японию. Фрегат совершил 2 кругосветных плавания, перед тем как погиб на реке Миссисипи (!) во время Гражданской войны. Однако тактические недостатки колесных паровых судов оставались слишком велики.
Их удалось устранить с появлением гребного винта. Это устройство освобождало весь борт для установки орудий и его нельзя было вывести из строя даже самым сильным обстрелом. Идея гребного винта родилась очень давно. К 1830 году несколько изобретателей — самым заметным среди них был Иозеф Ресель, лесничий австрийского флота, который построил первый пригодный для службы винтовой пароход, — продемонстрировали, что использование паровой машины стало вполне реальным. Однако почти никто из них не сумел заручиться поддержкой военных моряков. Это удалось только двоим. Они проявили чудеса красноречия и глубокое знание техники (такое интересное сочетание). Это были английский землевладелец Фрэнсис Петит Смит и отставной шведский офицер и инженер капитан Джон Эрикссон, осевший в Соединенных Штатах. Эрикссон руководил постройкой первого винтового военного корабля — корвета «Принстон» (954 тонны), вошедшего в строй в сентябре 1843 года. Смит сумел убедить британское Адмиралтейство, что винт более выгоден, чем гребное колесо. Он руководил установкой паровой машины на шлюпе «Рэттлер» (1115 тонн), испытания которого начались в октябре того же года. Полученные результаты полностью удовлетворили сторонников винта, и в 1845 году Адмиралтейство устроило сравнительные испытания «Рэттлера» с колесным пароходом «Алекто», имевшим те же размеры и ту же мощность машины. Результаты испытаний убедили даже закоренелых скептиков. Апофеозом стал эпизод, когда корабли сцепили между собой, и они дали полный ход. «Рэттлер» потащил колесный пароход за собой со скоростью 2,5 узла.
В том же году французский флот первым спустил на воду винтовой фрегат «Помона» (2010 тонн), машину для которого спроектировал Эрикссон. Королевский Флот переоборудовал в пароход строящийся парусный фрегат «Амфион», который вошел в строй в 1846 году. В 1847 году вошел в строй фрегат «Даунтлесс», который сразу был спроектирован с паровой машиной. И опять французский флот вырвался вперед, так как в 1848 году заложил 90-пушечный винтовой линейный корабль «Наполеон». Проект подготовил молодой инженер Дюпию де Лом. Королевский Флот, который раньше перестроил 4 двухдечных линейных корабля в плавучие батареи с паровой машиной, начал работы на своем первом винтовом 91-пушечном линейном корабле «Агамемнон». Он вышел в море в 1853 году. Но к этому времени эпоха парусных судов закончилась, по крайней мере технологически. Колесные пароходы в составе военных флотов тоже можно было пересчитать по пальцам. Если не считать канонерок для прибрежных и речных операций, которые во множестве наштамповали американцы в годы Гражданской войны, после 1853 года военные корабли с гребными колесами больше не строились.
Несмотря на все свои недостатки, колесные пароходы внесли большой вклад в триумф паровой машины. Они участвовали в нескольких кампаниях и экспедициях, явственно показав преимущества, которые получает корабль, не зависящий от ветра и течений. Ни один из этих конфликтов не был отмечен серьезными морскими боями, и большей частью колесные пароходы играли вспомогательные роли, вроде буксировки парусных кораблей на исходные позиции для бомбардировки. Однако в двух случаях они оказывались в центре внимания. Первый имел место в октябре 1845 года на реке Парана в Аргентине возле порта Облигадо. 3 парохода из состава небольшой англо-французской эскадры сумели прорвать бон, установленный поперек реки, подавили береговые батареи и потопили 3 канонерки, с помощью которых диктатор Рохас пытался перекрыть иностранным судам доступ в реку. Второй случай произошел в марте 1847 года в мексиканском порту Веракрус, где маленькие американские пароходы «Спитфайр» и «Виксен», каждый из которых вел на буксире 2 парусные канонерские лодки, подошли на дистанцию 600 ярдов к замку Сан-Хуан де Уллоа и оставались там более часа, не получив ни царапины. Наконец встревоженный коммодор Перри приказал им отходить. Потом мексиканские артиллеристы объясняли, что просто не могли придать своим орудиям нужный угол снижения, чтобы стрелять по кораблям, подошедшим вплотную к крепости.
К началу Крымской войны в 1853 году винтовые корабли, в том числе «Наполеон» и «Агамемнон», смогли присоединиться к колесным пароходам, чтобы показать полезность паровых машин, которая значительно возросла со времени прошлых войн. Они активно использовались при атаках русских укреплений на Балтийском и Черном морях. Спустя 3 года французский морской министр барон Франсуа Гамелен, который в 1854 году командовал французским флотом на Черном море, кратко просуммировал полученный опыт, изрекши то, что уже стало банальной истиной: «Ни один корабль без паровой машины не может считаться военным кораблем».
Крымская война также дала драматическое доказательство эффективности еще одной новинки, которая полностью изменила ход войны на море, — разрывного снаряда. Сами по себе бомбы не представляли чего-то нового. Строились специальные «бомбические корабли», на которых устанавливались одна — две мортиры. Они вели навесной огонь по береговым фортам. Впервые эти корабли использовали французы в 1682 году, послав в составе флота для обстрела Алжира 5 galiotes a bombes. Так как бомбы представляли исключительную опасность в случае пожара или случайного взрыва, они редко находили себе место в погребах кораблей, предназначенных для боя с другими кораблями. Их влияние на ход морских операций было ничтожным.
Резкое увеличение их значимости произошло благодаря французскому артиллеристу генералу Анри-Жозефу Пексану. Он окончил Политехническую школу и был ветераном 9 наполеоновских кампаний. Тогда еще майор Пексан ни одного дня не прослужил на флоте, но интересовался вопросами морской войны и в 1822 году опубликовал книгу «Nouvelle Force Maritime». В ней он доказывал, что Франция может сокрушить деревянные стены Британии, построив множество маленьких бронированных пароходов, вооруженных 1–2 бомбическими орудиями. Пексан писал:
«Ядра могут попадать в корабль сотнями, не подвергая его опасности гибели… Но бомба проломит, потрясет и разворотит борт вражеского корабля страшным ударом. Если бомбы будут застревать в толще дерева, их взрыв будет подобен действию мины. Они сделают огромные бреши, причем трещины от них уйдут ниже ватерлинии и позволят воде вливаться, как сквозь дырявую дамбу… Если бомбы пробьют борта корабля, они разорвутся между палубами, среди моряков, орудий, боеприпасов. Они будут извергать тучи смертоносных железных осколков, горящего пороха и невыносимые клубы дыма».
В 1822 году французский флот не мог позволить себе строить армады бронированных пароходов. Однако он начал экспериментальное производство бомбических орудий Пексана с настильной траекторией. Последовали нескольких лет испытаний, включая расстрел ветхого линейного корабля, и многочисленные заседания специального комитета. (Фрэнк Гастингс не стал ждать результата. Во многом успехи «Картерии» объясняются установкой на пароходе бомбических орудий.) Наконец в апреле 1838 года морское министерство решило, что определенное количество таких орудий должно устанавливаться на всех французских кораблях. Лишь через 7 месяцев французскому флоту привелось испытать их в бою во время обстрела мексиканской крепости Сан-Хуан де Уллоа в порту Веракрус. Смешно сказать, но эта интервенция была вызвана ограблением булочника-француза. Королевский Флот в следующем году тоже получил несколько бомбических орудий. Остальные флоты последовали их примеру.
Принятию на вооружение бомб мешали несколько факторов. Хотя их разрушительная сила была огромна, они имели меньшую дальность стрельбы и худшую меткость, чем ядра. Попытки устранения этих недостатков были сделаны, когда появились первые казнозарядные орудия, нарезные орудия (1848 год), удлиненные снаряды (1855 год). Конструкция первых казнозарядных орудий была очень несовершенной, часто при выстреле замок вырывало. Большинство флотов испытали их и временно вернулись к дульнозарядным орудиям. Но ни одна из этих новинок не требовалась, чтобы показать, что могут сделать бомбы с деревянными кораблями. Для этого хватило 38 русских гладкоствольных дульнозарядных орудий, стреляющих сферическими бомбами.
Демонстрация состоялась 20 ноября 1853 года в Синопе, турецком порту на южном побережье Черного моря. В 13.20 русская эскадра из 6 линейных кораблей, 2 фрегатов и 3 пароходов атаковала турецкую эскадру из 7 фрегатов, 3 корветов и 2 пароходов, стоящую на рейде. К 15.30 все турецкие корабли, кроме одного парохода, были взорваны, потоплены или выбросились на берег. Ни один русский корабль серьезных повреждений не получил. Турки потеряли примерно 2960 человек, русские — только 37 человек. Весь мир оглушила не столько сокрушительность победы русских, — учитывая соотношение сил, иного ждать не приходилось, — сколько ужасающее воздействие, которое приписали бомбам. Старый генерал Пексан написал газетную статью, в которой восхвалял достижения своего детища.
После Синопа Англия и Франция, которые опасались, что рухнет турецкий барьер, сдерживавший экспансию России в Восточное Средиземноморье, выступили на защиту Турции. Началась Крымская война. И сразу возникла мрачная перспектива гибели деревянных флотов, которым придется атаковать русские форты, стреляющие бомбами. Император Наполеон III, который был опытным артиллеристом и особенно интересовался вопросами вооружения, выдвинул идею постройки плавучих бронированных батарей, которые могли выдержать огонь противника. Обе страны согласились построить по 5 таких кораблей. Но лишь французские «Девастасьон», «Лав» и «Тоннан» успели принять участие в войне. Они имели водоизмещение 1650 тонн, были вооружены 18 орудиями и могли развить скорость 4 узла. Но их самой главной отличительной чертой была, разумеется, броня. Они имели 100 мм железа на 430-мм тиковой подкладке на бортах и 120 мм железа на такой же подкладке на ватерлинии. 17 октября 1855 года эти batteries flottantes cuirasses возглавили флот союзников, атаковавший русскую крепость Кинбурн на Черном море. Они стали на якорь на расстоянии ¾ мили от крепости и открыли огонь. В течение 4 часов плавучие батареи выпустили немного больше 1000 ядер и бомб. Бой завершился капитуляцией русских. За время боя каждая из батарей получила около 60 попаданий, но броня не была пробита ни разу.
Следующий шаг был совершенно очевиден — нужно было строить мореходный броненосец. И французы этот шаг сделали. Дюпюи де Лом, который еще 10 лет назад предлагал построить бронированный фрегат, руководил разработкой проекта. В августе 1860 года «Глуар» вошел в строй. Броненосец имел водоизмещение 5618 тонн и длину корпуса 266 футов. Он был примерно на 20 % длиннее при том же водоизмещении, что и трехдечные корабли того времени. Однако все 36 нарезных орудий «Глуара» размещались на одной палубе. Деревянные борта были прикрыты коваными железными плитами толщиной 115–120 мм. На испытаниях паровая машина мощностью 2600 ЛС позволила броненосцу развить скорость 13 узлов. К моменту завершения постройки «Глуар», несомненно, был самым мощным военным кораблем в мире.
Однако этот титул французский броненосец носил недолго. Узнав о решении французов строить «Глуар», англичане подготовили проект корабля, который можно назвать первым современным военным кораблем. Броненосный фрегат «Уорриор» вошел в строй ровно через год после «Глуара». Он имел железный корпус, покрытый броней, водоизмещение 9137 тонн и длину 380 футов. Паровая машина мощностью 5290 ЛС позволяла развить скорость 14,3 узла. «Уорриор» имел 40 орудий, в том числе 10 — 178-мм нарезных. Такой большой корабль можно было построить только из железа, деревянный набор в принципе не мог обладать достаточной прочностью. Хотя железо использовалось для постройки крупных пассажирских пароходов еще с 1832 года, существовали сомнения в его способности противостоять пушечным ядрам, и потому из железа строили только небольшие военные корабли. Использование железа в качестве конструкционного материала позволило разделить корпус «Уорриора» на водонепроницаемые отсеки, что стало еще одним примером внедрения гражданских новинок в военном флоте. Самый большой, самый быстроходный, самый сильный корабль, «Уорриор» воплотил в себе все технологические новшества, появившиеся после войны 1812 года.
Действительно, линейные корабли ХХ века имели лишь одну деталь, которая отсутствовала на «Уорриоре», — орудийные башни. Однако они тоже не замедлили появиться, причем сразу в нескольких вариантах. Первые башни спроектировали Джон Эрикссон и капитан Каупер Кольз. Кольза еще во время Крымской войны заинтересовала идея продольного огня. В марте 1861 года после долгих споров он сумел убедить британское Адмиралтейство установить экспериментальный образец вращающейся башни на плавучей батарее «Трасти». Испытания прошли удовлетворительно, и в феврале 1862 года Адмиралтейство решило построить 6-башенный железный броненосец береговой обороны «Принс Альберт». А через 2 недели на другой стороне Атлантического океана другой башенный корабль вступил в бой.
Этим кораблем был «Монитор» Эрикссона, знаменитый «ящик для сыра на плоту». Этим ящиком была его башня. Эрикссон пытался заинтересовать Наполеона III проектом такого корабля еще в 1854 году, но все его хлопоты были вознаграждены лишь вежливым отказом, переданным адъютантом. Президент Линкольн оказался более дальновидным. В октябре 1861 года началась постройка «Монитора». Так как северяне получили тревожное сообщение о том, что конфедераты перестроили бывший фрегат «Мерримак» в броненосный казематный таран, строительство «Монитора» велось со всей возможной скоростью и завершилось через 4 месяца. И все-таки «Мерримак», вошедший в состав флота южан под названием «Вирджиния», был готов раньше. 8 марта 1862 года он вышел из устья реки Джеймс и потопил таранным ударом 32-пушечный шлюп северян «Камберленд» и артиллерийским огнем 52- пушечный фрегат «Конгресс». Первый день боя на Хэмптон Роудз остался за южанами. «Монитор» появился лишь вечером и ничего не успел сделать. На следующий день состоялся первый бой броненосцев. Тактически их 4-часовая перестрелка завершилась вничью. Но стратегическую победу одержал «Монитор», так как он помешал «Вирджинии» уничтожить блокадную эскадру северян.
Американский флот под впечатлением первого успеха во время войны заказал еще 63 монитора и сохранял сентиментальную приверженность к этому классу кораблей еще полвека. Однако, хотя мониторы хорошо поработали у побережья южных штатов, это была тупиковая ветвь развития кораблей. Их характерной чертой была исключительно малая высота борта (первый «Монитор» имел борт менее 2 футов), что делало их совершенно непригодными для действий в открытом море. Будущее принадлежало высокобортным кораблям, однако появление «Монитора» дало толчок военному кораблестроению, последствия которого ощущались еще много лет спустя.
В середине века появились еще 2 новинки, не столь заметные, как паровая машина на корабле, но оказавшие не меньшее влияние на ход военных действий. Первым следует назвать электрический телеграф, который произвел настоящую революцию в управлении войсками, а вторым — изобретение мин. После того как в 1840 году Сэмюэль Морзе запатентовал свою систему, паутина телеграфных линий опутала всю землю. В 1850-х годах появились первые короткие подводные линии. Командующие британским и французским флотами во время Крымской войны оказались первыми флотоводцами, которые получили относительно оперативную связь со своими правительствами, находясь далеко от метрополий. Телеграфная линия проходила из Лондона через Ла-Манш в Париж, а оттуда в турецкий (ныне болгарский) порт Варна. Оттуда по дну Черного моря во время военных действий был проложен временный кабель до Балаклавы, где располагались штабы союзников. Адресат получал телеграмму не позже чем через сутки после отправления. С первых дней гражданской войны правительства Союза и Конфедерации широко использовали телеграф для связи со своими армиями и кораблями в отечественных портах. Корабли в море и заграничных портах пока оставались отрезанными от родины, так как первая попытка проложить кабель через Атлантику, предпринятая в 1858 году, завершилась провалом. Но даже в таких условиях новые технологии показали, что могут влиять на развитие событий. В июне 1864 года телеграмма американского посла во Франции заставила спешно выйти в море фрегат «Кирсардж», стоявший в голландском порту Флиссинген. В телеграмме говорилось, что знаменитый рейдер южан «Алабама» прибыл в Шербур. Корабль северян спешно прибыл к этому порту и в последовавшем бою потопил «Алабаму». Через 2 года телеграмма, отправленная по подводному кабелю с сообщением, что итальянский флот атакует остров Лисса, позволила австрийскому флоту своевременно выйти в море. Состоялось первое крупное сражение в открытом море со времен Трафальгара.
Плавучие подрывные заряды, предшественники мин, спускали по течению против кораблей и мостов еще в XVI веке. Роберт Фултон и другие изобретатели начали эксперименты с настоящими минами во время Американской революции. С 1839 по 1842 год англичанин, швед и американец (полковник Сэмюэль Кольт, создатель знаменитого револьвера) независимо создали мину, взрываемую электрическим импульсом по проводам. Прусская армия поставила мины на входе в гавань Киля, чтобы защитить его от датских кораблей во время Шлезвиг-Гольштейнской войны 1848 — 51 годов, однако они не были испытаны. Первыми кораблями, подорвавшимися на минах, стали 3 британских корабля, налетевшие на русские контактные мины на Балтике в 1855 году. После этого инцидента шлюпочные партии вытралили 33 «адские машины». В действительности они оказались не такими уж адскими, поскольку ни один из кораблей не получил серьезных повреждений. В этом убедился и неосторожный контр-адмирал Майкл Сеймур, заместитель командующего Балтийским флотом. Мина взорвалась прямо у него в руках. Сеймур вернулся в строй через 2 месяца, оправившись от всех ранений, хотя потерял глаз. Однако менее чем через 10 лет мины, которые теперь назывались торпедами, принесли впечатляющие результаты. Конфедераты буквально засеяли ими все свои порты и реки, и юнионисты понесли серьезные потери. На минах погибли 29 кораблей Союза, в том числе 4 монитора, и были повреждены еще 14. Один корабль (канонерка «Коммодор Джонс», погибшая на реке Джеймс в штате Виргиния) был потоплен миной, подорванной с берега по проводам, остальные стали жертвами контактных мин. По крайней мере, в прибрежных водах и на реках морская война приобрела третье измерение — глубину.
Во время Гражданской войны зафиксирована и первая успешная атака подводной лодки. Вечером 17 февраля 1864 года лодка конфедератов «О.Л. Ханли», хотя и находившаяся на поверхности, потопила деревянный паровой шлюп северян «Хаусатоник». Идея подводного корабля будоражила умы много столетий. В записных книжках Леонардо да Винчи мы находим наброски подводных лодок, самолетов и танков. Сохранилась странная история о том, как примерно в 1620-х годах английский король Джеймс I пересек Темзу на подводной лодке, построенной голландцем Корнелиусом Дреббелем. Однако заметим, что такой поступок совершенно не в характере этого осторожного монарха. Во время Войны за независимость Дэвид Бушнелл построил крошечную одноместную подводную лодку «Трэтл». Сержант Континентальной армии Эзра Ли в 1776 году вывел ее в гавань Нью-Йорка, чтобы атаковать британский 64-пушечный линейный корабль «Игл». Однако обшитое медью днище «Игла» не позволило Ли установить бомбу. Позднее было построено еще несколько более или менее удачных подводных лодок, но ни одна из них не выходила в атаку до «Ханли».
Когда весной 1863 года Орас Л. Ханли вместе с товарищами начал строить свое судно, основные черты конструкции подводных лодок уже определились, и «Ханли» имел все: рули глубины, балластные цистерны, рудиментарную рулевую рубку, винт и руль в кормовой части, цилиндрический корпус с заостренными оконечностями. К несчастью, у этой лодки не было 2 очень важных деталей, которые в то время просто не существовали, но без которых подводная лодка не могла считаться настоящим военным кораблем. «Ханли» не имел механического двигателя и торпед. Лодку приводили в движение 8 добровольцев, которые вращали коленчатый вал, на котором был установлен винт, а ее вооружение состояло из плавучей мины на тросе длиной около 200 футов. Покинув гавань под прикрытием темноты, лодка должна была поднырнуть под стоящий на якоре сторожевой корабль противника, вынырнуть с другого борта и двигаться дальше, пока мина не ударится о борт жертвы. Во время испытаний погибли 3 экипажа, среди погибших оказался и сам Ханли. После этого комендант гарнизона Чарлстона приказал прекратить погружения и сменить мину на тросе шестовой миной. Именно такие мины использовали маленькие паровые миноноски южан, названные «Давидами» в честь победителя великанов. Именно такой миной «Ханли» внезапно ударил «Хаусатоник» в борт и потопил. При этом лодка пропала без вести со всем экипажем.[27] Но пройдет еще очень много лет, прежде чем этот корабль станет серьезной угрозой для надводных кораблей.
Морская тактика эпохи парусного флота ограничивалась маневрами, которые зависели от ветра. Появление паровой машины позволило кораблям делать многие вещи, о которых парусники не могли даже мечтать. Дальновидные офицеры, не колеблясь, стали использовать новые возможности. Первая британская книга по морской тактике, пригодной для использования пароходами, появилась еще в 1828 году. К середине века возобладали более прогрессивные взгляды, основанные на трудах другого капитана. Капитан Мурсом писал:
«Точность, с которой паровые суда могут держаться на курсе, увеличение скорости, легкость изменения курса и скорости, способны дать такую результирующую комбинацию, которую ни в коем случае не получить на паруснике. Для наиболее эффективного использования кораблей совершенно необходима система тактики, обусловленная этими силами».
С 1855 по 1870 годы появились аналогичные книги в Британии, Франции, России и Соединенных Штатах, в среднем по одной в год. Больше всего восхищало авторов то, что впервые с эпохи гребных галер флот мог маневрировать с такой же точностью, как и армия. Коммодор Фоксхол Паркер, чьи книги «Тактика паровой эскадры» (1864 год) и «Тактика парового флота» (1870 год) служили в американском флоте учебниками, уверял читателей, что «с помощью пара война на море стала не менее научной, чем война на суше». В результате этого «морской офицер должен в будущем тщательно изучать военную тактику». Однако книги Паркера, как и остальные работы того времени, в большей степени были учебниками маневрирования, чем истинными учебниками тактики. Их недомолвки объяснялись тем, что с появлением броненосных кораблей таран вполне мог заменить артиллерийский огонь. Но никто не мог сказать определенно, произойдет ли это.
Повреждения гражданских пароходов, которые время от времени таранили друг друга, не ушли от пристального взгляда военных. Некоторые энтузиасты пытались заинтересовать морские министерства строительством паровых таранов еще в 1820-х годах, однако все их предложения неизменно клались под сукно, пока крымский опыт французских плавучих батарей не показал, что бронированные корабли стали практически неуязвимы для артиллерийского огня. Это заставило взглянуть на проблему под новым углом. Начиная с французского броненосца «Куронн» (железной версии «Глуара»), заложенного еще до «Уорриора», все европейские броненосцы, построенные после 1859 года, имели усиленный набор носовой части, что делало возможным нанесение таранного удара. В конструкции корабля появился мощный выдающийся вперед шпирон. Конфедераты, которым сильно мешала промышленная отсталость Юга, строили или покупали корабли, способные таранить врага. Они тайно разместили заказы на строительство 5 броненосных таранов в Англии и Франции. Но дипломатические осложнения помешали этим кораблям воевать под флагом Конфедерации. Тем не менее, корабли южан потопили таранными ударами или заставили выброситься на берег 7 кораблей северян. За это же время артиллерийским огнем они потопили только 1 корабль.
Если учесть, что все эти столкновения происходили на реках или в проливах, где нехватка места для свободного маневрирования облегчала использование тарана, их можно считать оправданием использования подобной тактики. Принимая командование эскадрой французских броненосцев во время учений в августе 1864 года, вице-адмирал граф Буэ-Вилломез сказал своим капитанам, что намерен создать маневры, которые позволят «направить силу корабля, то есть его нос, против слабости, то есть борта, продырявленного орудийными портами, так как таранный удар перпендикулярно борту может привести к катастрофе». Короче говоря, морская тактика, как и технология, начала развиваться, но пути развития еще не определила.
При всем хаосе, воцарившемся в области морской тактики, единственное было ясно всем: нововведения середины века резко повысили темп операций. Теперь адмирал, находясь в порту, мог получать по телеграфу информацию со всего континента. Однако на море все ограничивалось пределами видимости с мачты корабля, то есть дистанцией около 20 миль. Это означало, что флоты, идущие навстречу друг другу со скоростью 12 узлов, окажутся в пределах досягаемости артиллерии образца 1860 года через 45 минут. Если один флот будет ожидать другой, стоя на месте, огонь можно будет открыть через 1,5 часа. Время с момента обнаружения противника до момента начала боя сократилось в 3–6 раз по сравнению с эпохой парусного флота.
Однако ни в одном из боев 1860-х годов дистанция сражения не превышала 800 ярдов. Корабли и эскадры, стремившиеся нанести таранный удар, пытались сократить ее до абсолютного нуля. Но только в 2 сражениях в открытом море противники сошлись на 350 ярдов, что еще во времена Нельсона считалось минимальной дистанцией. Маленькие австро-прусская и датская эскадры, которые столкнулись у Гельголанда в мае 1864 года, постепенно сократили дистанцию боя с 1000 до 500 ярдов. Через месяц «Кирсардж» и «Алабама», начавшие дуэль на расстоянии 1750 ярдов, к концу боя сошлись на такую же дистанцию. В результате дистанция боя Эпохи Машин увеличилась совсем немного по сравнению с Эпохой Паруса. Морской бой так и остался ближним боем.
Административное руководство и организация снабжения этих флотов возлагалась на бюрократические структуры, чья эффективность, хотя и не обязательно благородная, привела бы в восхищение любого адмирала XVII века. Каждая страна создала свой собственный вариант такой бюрократической структуры, но, как правило, она состояла из нескольких департаментов, который решал одну, а чаще несколько задач в области материального или кадрового обеспечения. Американский флот в 1845 году принял «Систему бюро». Существовали «бюро» верфей и доков, вооружения и гидрографии, строительства и ремонта,[28] провизии и обмундирования, медицины и хирургии. Каждое бюро возглавлял свой начальник. Эта система с небольшими изменениями пережила обе мировые войны. В 1862 годы были созданы бюро: инженерное, оснащения и вербовки (позднее переименованное в бюро личного состава), штурманское. В 1921 году появилось бюро аэронавтики. В 1940 году в единое корабельное бюро были слиты кораблестроение и ремонт и инженерное. Эта система еще функционировала в 1960-х годах. Нечто подобное было создано в Королевском Флоте в 1832 году. Одновременно начались попытки создания органов, которые занимались бы долгосрочным планированием или выработкой морской политики и стратегии. Ответственность за решение всех этих дополнительных задач лежала на узком круге высших чиновников, в некоторых случаях — на морском министре, которому помогала горстка советников. Работоспособные морские штабы оформились лишь к началу Первой Мировой войны.
Окончательный крах претензий Франции на европейскую гегемонию оставил победившую Британию крупнейшей морской, колониальной, торговой и промышленной державой мира. До конца столетия ни в одной из этих областей ее господство не подвергалось сомнению. В середине XIX века французский флот (так никогда полностью и не оправившийся от Трафальгара) использовал несколько технологических новинок, что на первый взгляд опровергает наше утверждение, по крайней мере в области военного флота. Некоторые из них даже напугали британскую публику, но в действительности повода для страхов не было. Для чиновников Адмиралтейства казалось величайшей глупостью подрывать доминирующие позиции самого крупного флота в мире какими-то новинками, которые обесценят его превосходство в численности (именно в этом несколько десятилетий спустя обвинили Джеки Фишера, когда он построил «Дредноут»). Королевский Флот мог предоставить инициативу экспериментов другим, так как мощь британской индустрии позволяла справиться с любым вызовом, который будет брошен на основе этих новшеств. Например, так произошло с первыми броненосцами. На карикатуре «Панча» изображено, как козырной «Уорриор» бьет карту «Глуара». Так как ежегодный оборонительный бюджет не превышал 2–3 % национального дохода, причем большая часть денег уходила на содержание армии, Британия не только правила волнами. Она делала это, не прилагая особых усилий.
Крымская война, о которой так много было сказано, была единственным европейским конфликтом, в котором участвовала Великобритания с конца французских войн до начала Первой Мировой войны. В ней британский и французский флоты, оказавшиеся союзниками, вели боевые действия против вражеских берегов, не встречая никакого сопротивления ни на Балтийском, ни на Черном морях. Через несколько лет во время Гражданской войны в Соединенных Штатах флот северян также в основном действовал против вражеского берега. Однако он встретил определенное сопротивление. Кроме боя на Хэмптон Роудз, произошло несколько крупных столкновений на Миссисипи ниже Нового Орлеана и в бухте Мобил. Хотя эти две войны сильно отличались, ключевым осталось одно — господство на море обеспечило победу. Зато в четырех войнах за объединение Германии и Италии, которые проходили между 1859 и 1871 годами, это господство не имело никакого значения. Тем не менее, во время третьей из них сражение между австрийским и итальянским флотами у острова Лисса более чем на 30 лет увело в неправильную сторону военно-морскую тактическую мысль.